Давид Багдасарян: «Днем я директор, ночью — художник»

Художник из Армении — о сохранении национальных традиций, ипостасях женщины и вдохновении

Теги: Армения | Традиции | Выставки | Музей | Живопись | Художники

Принято считать, что художники — натуры творческие, им тесно в привычных обычным людям рамках. Руководство музеем — работа серьезная, ответственная, требующая огромного внимания, самодисциплины. В ней есть и элементы бюрократии, и повседневная рутина. Так может ли один человек быть и художником, и директором музея одновременно? Оказывается, да.

Когда вы поняли, что ваша жизнь будет связана с искусством?

Я рисую с детства, сколько себя помню. Многие дети, конечно, рисуют, но, по рассказам родителей и знакомых, я уделял этому много времени, рисовал с удовольствием, даже сохранились мои детские рисунки. Поэтому не могу сказать, что к какому-то возрасту пришел к этому. Я рисовал, впечатлялся, и родители никогда не препятствовали и даже поддерживали мое увлечение. Это всегда было частью моей жизни. Конечно, когда пришел момент взросления и выбора профессии, было сложно, но я опять получил поддержку. Лет в 18 мой учитель мне сказал, что я могу быть художником. Это стало для меня отправной точкой. В молодые годы ты что-то рисуешь, делаешь, но не понимаешь, стоящее это или нет. Но после разговора с учителем я понял, что мне нужно идти по этому пути.

А когда вы оказались в Москве? Вы же родились в Ереване.

Уже в школе я учился в Москве. Мои родители учились в Москве еще в советское время, жили на два города. Я родился в Ереване, но, когда надо было идти в школу, все-таки выбрали Москву.

Но при этом вы росли в армянских традициях.

Да, конечно. Мы каждое лето ездили в Армению, дома разговаривали на армянском языке и соблюдали все культурные традиции.

Как армянам удается так трепетно хранить свои традиции даже вдалеке от родины?

Так исторически сложилось. Это вопрос выживания. Армения всегда подвергалась нападениям, агрессии, завоеваниям. Это очень повлияло. Чтобы не исчезнуть, чтобы не потерять свою национальную идентичность, армяне внутри семьи в первую очередь очень трепетно относились к культурным традициям. Это такой способ выжить, способ сохранить свою нацию, свою культуру.

Я живу рядом с Армянским храмовым комплексом и вижу, как армяне разного возраста, всегда нарядные, красивые, в выходные идут в храм, отмечают национальные праздники и не стесняются быть собой.

Это очень трудно, требует работы: естественно знать язык, знать культуру, стараться хотя бы узнать. Здесь есть еще один глубокий смысл: церковь как институт всегда была хранителем культуры, потому что государственность очень часто терялась в ходе завоеваний. А вот церковь как такой мощный институт и несколько автономно существующий, могла хранить не только духовные традиции, но и культурные, можно сказать, и как музей сохраняла какие-то предметы. Это был центр музыкальный и художественный. И до сих пор церковь играет такую роль. У нас на территории церкви есть театр, есть музей, есть гимназия. Мы несем культурно-просветительскую миссию.

В творчестве вы часто обращаетесь к образу женщины. Почему вам интересен именно этот образ?

Образ женщины мне еще с юных лет был интересен. Конечно, тут все ищут подтекст по Фрейду и прочее. На самом деле мне больше это интересно было с исторической точки зрения — женщина очень разнообразна в своих ипостасях. Это и сексуальный, соблазнительный образ, и образ победительницы, не обязательно с мечом и в шлеме, и образ женщины, которая защищает своего ребенка, защищает себя — внутренний стержень, внутренняя борьба. И, конечно, венчает это все образ материнства, включающий все вышеперечисленные качества. В своих работах я как бы рассматриваю, изучаю образ кормящей матери. Мои образы у меня безлики. Многие спрашивают: почему? Потому что лицо — это персонализация. По лицу ты можешь узнать национальность человека, сказать, красивое или некрасивое оно, и многое другое. А мне нужен образ вне этих контекстов.

Где вы ищете вдохновение? Ваши картины очень разные: есть очень темные, практически черно-белые, а есть красочные, как «Сад цветущих букв».

У меня есть несколько, скажем так, направлений. «Сад цветущих букв» — это большая серия, посвященная армянскому алфавиту. Есть женские образы, в основном они в графике. Я вдохновляюсь природой, людьми, искусством, театром. Вдохновение — это эмоциональный заряд. Он накапливается. «Сад цветущих букв», например, это детская книжка Вардвана Варжапетяна, который писал про историю создания армянской письменности, и она очень впечатлила меня. Став чуть старше, я начал рисовать армянские буквы на манер армянской миниатюры, но как бы интерпретируя по-своему. И так получилось, что я сам создал такой некий сад из цветущих букв. Они должны быть цветущими, яркими, красивыми. А некоторые образы — это просто графика, они для меня не требуют цвета. Мне достаточно этих средств, чтобы передать смысл. В каких-то картинах я использую живописный, чистый, яркий цвет. Мне нравится так. Все зависит от цели, которую я преследую.

А есть ли у вас, может быть, какой-то ритуал, когда вы садитесь работать?

Людям нравится, когда художники рассказывают про то, что есть какие-то тайные ритуалы, что есть какие-то способы получить вдохновение. Но это немного лукавство для того, чтобы выделиться или создать какой-то образ художника. На самом деле у меня ритуалов нет. Есть мысль, есть идея. Ты садишься и начинаешь рисовать. Даже процесс подготовки к работе, когда я, например, точу карандаш ножом — это тоже уже ритуал, потому что в этот момент я уже думаю. Процесс выдавливания краски на палитру, смешивание цветов — это тоже ритуалы, которые ведут к настройке.

Не нужно садиться где-нибудь в углу и читать мантру или с космосом налаживать связь. Это процесс, который автоматически тебя включает в это состояние: грунтовать холст, точить карандаш, готовить перьевую ручку. Конечно, у каждого художника есть свой стиль. Например, есть художники, которые любят писать утром, очень зависят от светового дня, не работают без солнечного света. Я из тех художников, которые пишут в основном ночью. Мне нравится контрастный источник света. И в этот период я могу спокойнее сконцентрироваться и рисовать. Вот это мой ритуал. Каждый художник работает по-своему.

Расскажите, пожалуйста, как вы стали директором музея. И каково это творческому человеку — быть директором, выполнять организаторские и хозяйственные функции?

Все началось с того, что я начал организовывать выставки, и меня спрашивали, как у меня так хорошо получается. Я начал делать выставки, потому что мне никто не устраивал выставки, у меня не было куратора. Я не вырос в семье художников, у меня прекрасные родители, но они не были из среды культуры и искусства.

Они могли поддерживать меня, купить что-то, но они не умели делать выставки. Я всему потихоньку учился. Потом меня начали приглашать делать выставки, просили помочь. Я научился составлять композицию, у меня было чутье, можно сказать, врожденный талант. Потом стал художником театра «Гавит» при Армянском храмовом комплексе, меня уже знали. Когда музею понадобился директор, владыка, глава епархии, вверил мне эту должность. Я решил попробовать, и вот вроде уже шестой год у меня все получается. Когда мне говорят, что это несовместимо, напоминаю людям, что было очень много художников, которые были директорами музеев, и очень даже хороших художников: Игорь Грабарь был директором Третьяковки, Пикассо был директором «Прадо». Что касается общения с людьми — это сложно, но как-то оказалось, что во мне этот талант тоже есть. Я ни в коем случае себя не хвалю, но у меня получается работать, совмещать.

Тогда раскройте секрет, как совмещать и театр, и музей, и еще и творчество. Как найти время на столько разных профессий?

Сложно, конечно. Но я говорю: днем я директор, ночью я художник. Так получается совмещать.

Есть ли какие-то правила, как смотреть искусство? Если неподготовленный человек приходит и хочет получить удовольствие, что ему нужно сделать?

Нет правил, как смотреть, есть правила, как выставить. Это работа куратора: как правильно выставить свет, экспозицию, чтобы человеку было комфортно, чтобы человек мог правильно разглядеть работу. Это тонкое, сложное дело. Можно выставить одну и ту же работу так, что ее никто не заметит, или так, что ее оценят по достоинству. Что касается зрителей, тут важно понять, зачем человек идет в музей. Кому-то достаточно посмотреть искусство XIX века, или все, что было до XIX века, или до XX века. Он посмотрел, ему понравилось, получил удовольствие, ушел. А есть люди, которые более искушенные. Им нужен авангард, супрематизм. Есть люди, которые спрашивают: «Почему “Черный квадрат” Малевича в музее?». Во-первых, чтобы иметь такое мнение, нужно тогда уже разбираться в искусстве, для этого надо его изучать. Но это не значит сесть и прочесть 20 книг по истории искусств, так ты ничего не поймешь. Нужно ходить в музеи, общаться с людьми, слушать музыку правильную, хорошую, читать правильную художественную литературу. Это в комплексе происходит. Есть еще момент эмоционального восприятия. Можно прийти в музей, увидеть работы Кандинского и получить эмоциональный заряд от цветов, сочетаний.

Не нужно думать, что он имел в виду, что он описал, почему это важно в контексте истории искусств. Искусство можно воспринимать по-разному, нет единого критерия.

Расскажите, пожалуйста, о вашей новой выставке.

Это моя четвертая персональная выставка*, но такой большой я никогда не делал. Представлены мои работы разных периодов. Мне исполняется 35. Это такой переломный момент как в социуме, так и в мире искусств. Художник считается молодым до 35. Так что я решил, что в этот момент перехода я покажу себя большой выставкой.

*Интервью было опубликовано в журнале «Перспектива. Поколение поиска» № 7-8/2024, приводится в сокращении.