В августе прошлого года* Хелена Побяржина зашла на сайт московского издательства «Альпина. Проза», загрузила в специальную форму фрагмент своего дебютного романа «Валсарб» и, была не была, решительно нажала кнопку «отправить». В тот момент она и помыслить не могла, что всего через пару недель редакционный совет единогласно примет ее рукопись к публикации, по весне «Валсарб» получит самые лестные отзывы читателей и критиков, попадет в лонг-лист литературной премии «Ясная Поляна», а в первых числах лета окажется в святая святых — в списке финалистов российской Национальной литературной премии «Большая книга». «Чужие здесь не ходят», и начинающему автору без серьезной протекции в литературном мире не рады? Опыт писательницы Хелены Побяржиной из небольшого белорусского города Браслава доказывает, что это не так.

Хелена, имена лауреатов премии «Большая книга» назовут только в декабре, но ваши многочисленные поклонники болеют за вас уже сегодня. Где вас застала новость о том, что «Валсарб» — на финишной прямой?

Когда 1 июня на литературном обеде премии «Большая книга» объявляли имена финалистов, я была только на пути в Москву на книжный фестиваль «Красная площадь». Интернета у меня не было. А потому я ничего не знала. И только через несколько часов получила первое поздравление. Оглушенная, долго вчитывалась, пытаясь понять, с чем именно меня поздравляют. А когда поняла, села на скамейку прямо посреди железнодорожного вокзала Полоцка и разрыдалась. Оттого, что это не могло быть правдой. И оттого, что это все-таки правда.

Обычно путь в литературу начинают с небольших рассказов. А вы сразу пошли с козырей — взялись за роман.

Все, как водится, началось с незначительной, казалось бы, мелочи: я случайно увидела фотографию своего дедушки. Далекий уже 1974 год, он идет по Замковой горе в Браславе — крепкий, сорокалетний, в белой рубахе и с папироской навылет… До рождения сына дедушка был самым важным и дорогим моим человеком, глядя на этот старый снимок, я испытала сложную гамму чувств и подумала: было бы здорово написать семейную хронику. Но довольно быстро поняла, что ничего из этой затеи не выйдет: никого из предков в живых не осталось, все подробности и детали ушли с ними, никто мне ничего не расскажет, я опоздала, момент упущен.

А в апреле 2022-го у меня сорвался договор на перевод одной польской книги, и тогда я решила: все, пора писать свою и исправить историческую ошибку, которая мучила меня, как платок булгаковской Фриды. Дело в том, что у меня давняя связь с семьей Марины Цветаевой, еще девочкой, прочитав стихотворение «Бабушке» в детском журнале «Трамвай», я, пораженная и онемевшая от восхищения, стала искать любую информацию, хоть как-то с ней связанную. Собирала по крупицам, ведь ничего же в свободном доступе тогда не было. Прочитав воспоминания Анастасии Цветаевой, уговорила маму отвезти меня в Москву, в музей. Помню, водила ее по всем комнатам и, отказавшись от экскурсии, рассказывала, где, что и как тут было когда-то, словно сама там жила. А потом узнала, что сын Марины Ивановны, Георгий Эфрон, погиб под Браславом и в деревне Друйка есть его могила. Но, по сути, памятник установлен на могиле неизвестного солдата, нет непосредственных доказательств, что это место захоронения рядового Эфрона, а не кого-то другого. В то время всех погибших красноармейцев хоронили в братской могиле Браслава — общеизвестный факт. Уверена, что имя Георгия Эфрона должно быть высечено на памятной табличке мемориала в числе прочих. Мне думается, важно, чтобы люди об этом знали. Как и о том, что в Браславе было большое, теперь уже снесенное еврейское кладбище, а во время войны — гетто. И о расстрелянном католическом священнике, спасавшем евреев. И много о чем еще, о чем современные жители нашего города не помнят или просто не хотят помнить. Так из моей любви к дедушке, к Марине Цветаевой и Георгию Эфрону, из желания победить ложную коллективную память и восстановить историческую справедливость начал выкристаллизовываться замысел художественного текста, трагического, в чем-то волшебного, где далекое уже военное прошлое переплелось с жизнью маленькой девочки и ее семьи из конца 1980-х — начала 1990-х.

Но ведь замысел — это полдела, претворить его в жизнь, соткать полноценное литературное полотно — вот задача, без опыта и привычки трудновыполнимая.

Днем я работала над линией героини и Георгия Эфрона, а ночью, когда все ложились спать, рождались сны девочки, истории погибших «бывших людей», которых она одна могла видеть и слышать. И вы знаете, такое ощущение, будто мне эти куски кто-то надиктовывал! Сначала появился мальчик Натан, за ним — Моше, который ищет Натана, отец Моше, Соня, потом, когда казалось, что я уже все закончила, все линии переплела, пришла мама Моше и сказала, что ей нужна девочка-помощница. Так появился еще один фрагмент. Утром я перечитывала написанное и с удивлением обнаруживала, что редактировать, подчищать там нечего. Сегодня, глядя на «Валсарб» отстраненно, сама не верю, что этот текст мой. Так что было легко, и сейчас мне есть с чем сравнивать: второй роман, который дописываю, идет куда сложнее, там я реально долго не могла найти правильного «клейстера», чтобы соединить три сюжетные линии.

Теперь вы частый гость российских книжных фестивалей, побывали на ярмарке Non/fiction, на «Красной площади» в Москве и на «Красной строке» в Екатеринбурге. Наверняка у вас часто просят советов начинающим авторам.

На одной из встреч с читателями зашел вопрос о «комплексе самозванца». Честно ответила, что знакома с ним не понаслышке, у меня этот комплекс уже от того, что я вообще живу. Ведь я до сих пор не могу до конца понять, для чего пришла в этот мир, каково мое истинное предназначение. «Варлсарб» отчасти помог в этом разобраться.

Много думала: почему раньше у меня ничего не получилось? Да потому, что я в себя не верила и часто опускала руки. Писала стихи, но боялась читать их со сцены, любая публичность оборачивалась огромным стрессом. Но, дописав «Валсарб», поставив финальную точку, сама себе сказала: хорошо, ты не веришь в себя, но давай ты безоговорочно поверишь в свой текст. И теперь у меня один совет молодым авторам: либо вы должны быть полностью уверены в себе, либо надо абсолютно верить в свой текст.

Рекомендуем почитать:

Один из главных героев вашей книги, чье имя зашифровано в названии — сам город Браслав. Какой у него характер?

Он молчалив, суров, красив и скрытен, будто бы уже приспособился вот к этому коллективному беспамятству. А ведь ему почти тысяча лет — это очень древний город, который должен многое помнить. Его петляющие, змеистые улочки, Замковая гора, цепь озер сохранились в первозданном виде. Даже тротуары у нас стали появляться относительно недавно. Но есть и печальные, лично меня ранящие изменения, о которых пишу на последних страницах романа: потихоньку настоящая история замуровывается в гипсокартон, и если раньше про Браслав пели, что это город-сад, то сегодня правильнее было бы назвать его «город-забор». Если рассматривать Браслав как живое, одухотворенное существо, мне кажется, ему эти перемены тоже сильно не нравятся.

Несмотря на то, что Браслав моя родина, а может, как раз именно поэтому наши отношения своеобразны и непросты. В детстве, например, у меня было особое чувство к Замковой горе и нашему костелу. Я ревновала их даже к близким, потому что считала своим личным царством-государством и злилась на тех, кто, как мне казалось, нарушает границы моих и только моих владений. А потом, когда училась и жила в Минске, старалась избегать любых упоминаний о Браславе. Словно бы стеснялась его провинциальности. Но теперь точно знаю, в том числе и «Валсарб» помог, что родиной с такой невероятной историей надо гордиться. И очень хочу, чтобы как можно больше людей узнали о Браславе и непременно захотели увидеть его своими глазами.

То есть с годами ревность прошла?

Нет, просто я поняла: если по-настоящему любишь — отпусти, подари другим. У меня и с переводом польской литературы так же: готова работать буквально за еду, чтобы делиться с окружающими своими любимыми текстами. Чтобы не я одна ими наслаждалась, но все, кому это интересно.

Откуда у вас такая любовь ко всему польскому?

По папиной линии у меня польские корни. С бабушкой и дедушкой говорила на трасянке — это такая смесь русского, белорусского и польского. Религиозное воспитание, описанное в «Валсарбе», — это мое воспитание. Все католические праздники — Рождество, Пасху — мы отмечали на польский манер. Праздничная еда тоже польская — по рецептам, доставшимся от прабабушек.

Считается, что поляки часто бывают заносчивыми, что каждый в глубине души полагает себя шляхтичем. И правда, дед мой о себе так и говорил: «што-то — Я! — дескать, Я и все остальные люди». Во мне этот огонь страстей тоже кипит, но где-то глубоко внутри. Кровь — не водица…