Амурские нанайцы и ульчи начинают большие праздники на берегу реки с обряда кормления огня. Ханты, заходя в чум к соседям, первым делом кланяются очагу и бросают в него щепотку табака, приветствуя его хозяйку Най-Анки. Сахалинские нивхи на празднике первой рыбы окуривают гостей дымом священного костра. Камчатские ительмены каждый год проводят масштабное обрядовое действо Алхалалалай, во время которого совершают ритуал очищения, для чего каждый участник бросает в пламя пучки травы.

Так сегодня звучит диалог коренных народов Сибири и Дальнего Востока с пылающим божеством, которое по-прежнему остается важнейшим элементом их мировоззренческой системы.

Посредник

Во время экспедиции в одно ульчское село на Нижнем Амуре случилось так, что мне пришлось идти ннаца интервью поздним вечером и потом возвращаться затемно. Узнав об этом, хозяйка дома, у которой я жила, отломила от полена щепку и заставила положить в карман. От расспросов отмахивалась и нехотя сказала, что так дух ее очага будет меня беречь в дороге. Эта история — не просто бытовая зарисовка. Ульчи, как и многие коренные народы мира, не считали огонь бездушной стихией. Для людей реки, тайги, тундры, степи он всегда был живым существом и главным спутником на жизненных дорогах.

Не только в мифологических сюжетах, но и в историях, которые считались реальными, обитающий в костре и домашнем очаге дух-хозяин наделен антропоморфными чертами. Для большинства тунгусо-маньчжурских народов он являлся в образе огненной старухи. Удэгейцы называли ее Пудза мамачани, эвенки — Того мусунин, и по этой причине, как пишет этнограф-тунгусовед Глафира Василевич, охранять и поддерживать огонь в жилище считалось делом старых женщин. В начале XX века исследователь коренных этносов Нижнего Амура Иван Лопатин отмечал, что нанайцы говорили о духе огня как о дряхлой, сгорбленной старухе в красном халате, и такие же представления бытовали у нивхов. В 1960-х, согласно экспедиционным материалам Анны Смоляк, нанайцы и ульчи представляли Пудза (Подя) старым человеком, у которого имелись жена и две дочери. Орочи верили, что под домашним очагом живет не только огненно-красный старик Пуза, но и его большая семья и даже собака, поэтому иногда оттуда слышались перебранки и лай.

Русский антрополог Бернгардт Петри, работавший в 1920-х — 1930-х годах в Иркутской области, отмечал, что в традиционной культуре бурят дух огня был добрым старичком с ярко-рыжими волосами по имени Сах’яда Нойон (в другом варианте Гали-Эжин), одетый в красный халат. В монографии «Старая вера бурятского народа» исследователь зафиксировал и такие подробности: «У него есть жена Сахале-Хатун». Ханты и манси верили в защитную силу Най-анки (Най-нэ) — огня матери, или огня женщины. Семейная жизнь ненцев была неразрывно связана с главным женским божеством, покровительницей рода и хранительницей домашнего очага Ту’Хада. Существовало поверье, что она постоянно находится над вершиной пламени и следит за благополучием домочадцев, поэтому после удачной охоты ее следовало угостить самыми лакомыми кусочками.

Какие бы обличья не принимал огонь, его магические свойства были общими для всех народов: он защищал от злых духов, обладал очищающей силой и, что очень важно, служил порталом в другие миры. В национальных амурских селениях и сегодня на кладбищах полыхают большие поминальные костры. В день похорон и позднее, когда по древнему обычаю совершают окончательные годовые проводы, коренные жители сжигают вещи усопшего, свертки с продуктами, табак, спички и верят, что в нижнем мире буни все это ему пригодится. Похожие действия совершает оленеводческий народ уильта на Сахалине: покойному собирают сумку с провизией, через день после похорон сжигают, а головни разбрасывают по кругу. Через огонь ритуального костра эскимосы кормят не только душу недавно ушедшего родственника, но и всех своих предков. Так же поступают и живущие на Таймыре энцы, а когда возвращаются после похорон в стойбище, обязательно перешагивают через небольшой костер, чтобы избавиться от негатива. Ханты в подобной ситуации очищаются дымом пихтовой коры, а заодно окуривают жилище, изгоняя темные силы.

Этнолог Сергей Березницкий, наблюдавший в начале 1990-х за печальной процессией в ульчском селе Булаве, описывает два ритуальных костра: один для мертвых, другой для живых. Возле первого собрались родственники покойного и вкушали поминальную пищу. Во второй бросали продукты, ритуальную кашу баду из пшена и риса, сигареты. Когда в небо устремился большой столб дыма, собравшиеся сказали, что душа покойного угощение получила. Похожую картину, и тоже в Булаве, я наблюдала через 15 лет, что говорит об устойчивости традиции.

Чукчи, коряки, нивхи верили, что только пламя способно вознести душу к месту вечной жизни. Отсюда и древняя традиция сжигать умерших на погребальном костре. Для этого сооружали поленницу и укладывали тело со сложенными на груди руками и согнутыми ногами. Туда же помещали одежду, угощение и необходимые в мире мертвых вещи: для мужчин рыболовные и охотничьи принадлежности, для женщин предметы рукоделия. Костер поджигали только с восточной стороны, а после кремации пепел помещали в небольшой надгробный домик — родовое жилище умершего. Из научных источников и собственного полевого опыта мне известно, что на Нижнем Амуре нивхи совершали такие ритуалы вплоть до 1950-х, пока власти не наложили запрет. В 2000-х на заброшенных кладбищах еще можно было увидеть деревянные домики раф, а в беседах с пожилыми людьми услышать искренние сожаления об утрате исконного способа перемещаться в мир иной. Об этом мы говорили с нивхской бабушкой Панак, жившей в старом доме на берегу Амурского лимана. О смерти она размышляла спокойно и тревожилась лишь о том, что ее не похоронят по старому обычаю.

Культ огня у всех народов мира относится к наиболее древним. Он был важной частью шаманских практик народов Сибири и Дальнего Востока, с помощью его тепла оживляли бубен: нагревали и окуривали дымом кедра, багульника, можжевельника. Многие ритуалы, направленные на благополучие всего рода, исцеление от недугов или успешный промысел, проводились возле костра или очага. Стоя к нему лицом, шаман говорил с духами-помощниками, отправлял послания предкам, передавал жертвы духам верхнего и нижнего миров, в треске поленьев читал особые знаки. В духовных практиках нивхов использовался ритуальный дымокур товс (точубур), или шаманский очаг. Это небольшой чурбан на четырех коротких ножках с выступами вверху, где вырезались изображения камбалы, медведя, змеи. На товс устанавливали железный котелок с углями, сверху клали багульник и хвою. Без этого атрибута не обходились во время обряда посвящения в шаманы. Служил он и оберегом: его оставляли в углу жилища и кормили рисом и ягодами.

Сибирские народы перед началом мистерий устанавливали контакт с огнем, брызгая спиртным и обращаясь к нему как к первопредку-посреднику. Танцуя у костра, шаман проходил сквозь искры или перешагивал через небольшие языки пламени, и это был символический переход из одного мира в другой. Таким же сакральным смыслом наполнены ритуалы у костра для эвенков, нанайцев, орочей, удэгейцев и других тунгусо-маньчжурских народов. Во время традиционных праздников зажигают костры, но, за неимением шаманов, поручают устанавливать контакт с пламенем старейшим жителям их селений. Когда сегодня эвены Амурской области в день летнего солнцестояния проводят Хэбденек и празднуют пробуждение природы, они обязательно устраивают два ритуальных костра, называя их небесными воротами. Как и встарь, обряд очищения улгани и кормления огня проводит шаман, проходя вокруг него с бубном и отгоняя темные силы. В целом же у каждого ритуала особые детали, характерные для той или иной традиционной культуры, но суть одна: огонь умеет говорить с тем миром, который недоступен человеку.

Хранитель

Свойство огня защищать, пожалуй, самая важная из его ипостасей. Очаг был не просто местом приготовления еды, а сакральным центром дома, вокруг которого строилась вся жизнь. В чумах хантов и манси пространство делилось строго на две половины: мужская у очага, женская ближе к выходу, но огонь хранил каждого члена семьи. Во время обряда бракосочетания бурятская невеста приходила в дом будущего мужа и первым делом подносила угощение очагу. Пламя принимало жертвенную пищу, и через это символическое действие женщина входила в новую семью. Когда рождался ребенок, люльку устанавливали неподалеку от очага. «Покуда он горит, — писал Бернгард Петри, — ни один дух-вредитель не посмеет проникнуть ни через дымовое отверстие, ни через дверь: огонь забросает его искрами». У нганасан в чум семьи жениха невесту вводила будущая свекровь, бросала в огонь кусочки жира, просила счастья для новобрачных.

От хозяина огня зависело благополучие каждого человека, поэтому с ним делились пищей, окропляли водкой. Интересна запись Ивана Лопатина о нанайцах: «Очень часто, почти ежедневно, приносится огню жертва дома во время еды; обыкновенно старший в семье перед тем, как приняться за еду, отделяет от каждого кушанья крошечные порции и кидает в огонь». Эвены, эвенки и другие кочевые народы приносили в жертву огню первый ковш крови от забитого домашнего оленя. Уильта обязательно кормили его при перекочевках и после удачного промысла. По сведениям Анны Смоляк, ульчи верили, что Пудза эдзэни не только сам угощается, но передает их приношение хозяину здешней земли На эдзэни. Если кто-то из домашних заболевал, молились огню и просили об исцелении. И вообще, прежде чем взяться за какое-то дело, считалось правильным сначала поклониться огненному хозяину, угостить. Ерухим Крейнович детально описал, как нижнеамурские нивхи в 1920-х годах проводили обряд: предлагая духу-хранителю ритуальный студень из рыбьей кожи мос и корнеплоды сараны, хозяин дома произносил фразу: «На своих детей присматривай!». Существовал в нивхской традиции и особый ритуал защиты младенцев. Недалеко от дома разводили небольшой костер, жгли еловые ветви, держали над дымом ребенка и произносили молитвы. Ненцы знали, что мать огня не только отгоняет болезни, но и помогает женщинам во время родов. Долганы верили в защитную силу пепла домашнего очага. Отправляясь в дальнюю дорогу, завязывали его в узелок, а по возвращении высыпали обратно.

Рекомендуем почитать:

У каждой традиции были свои материальные воплощения. Все коренные народы Нижнего Амура, Приморья и Сахалина имели родовое огниво нёха, которое переходило по наследству и только по мужской линии. Если святыня по какой-то причине терялась, считалось, что этот род лишался покровительства духа огня. Случалось, что мужчинам одного рода предстояло переселиться в разные места, и тогда старейшина ломал огниво на части, чтобы каждый унес с собой. Среди ульчей и сегодня живет легенда о появлении поселений Аури, Дуди и Май: когда три брата решили жить отдельно и отправились на поиски новых мест, они разломили родовое огниво и договорились, что через много лет их потомки узнают друг друга по этим фрагментам.

Древний способ добывания огня трением описал еще в первой половине XVIII века Степан Крашенинников: «Огнива камчадалов имели вид дощечек из сухого дерева, на которых вдоль края делались дырочки. При вращении ставившихся в эти дырочки кругленьких палочек из сухого дерева получался огонь. Вместо трута употреблялась мятая трава — тоншич». Чукчи тоже использовали огневые доски, считая их сильным родовым оберегом, который обязательно кормили, обмазывая кашей, сбрызгивая водкой. В конце XIX века, согласно материалам монографии «Материальная культура чукчей» Владимира Богораза, огниво выглядело так: «Прибор состоит из доски, обычно грубо обтесанной в виде человеческой фигуры, из круглого деревянного сверла и лучка отдельного от сверла». Ученый также сообщал, что «каждый мальчик в возрасте четырех-пяти лет получает из семейного имущества доску для добывания огня».

К святыням относились и скульптурные изображения огненного божества. Юрты бурят охраняли онгоны — небольшие деревянные фигурки, которые помещали в глубине жилища на правой, мужской стороне. Такие же сакральные предметы имелись у нанайцев и ульчей: их мазали жиром, угощали табаком и надеялись на помощь. В арсенале нивхского шамана тоже имелся такой идол. Его вырезали из березового чурбака, зарубками намечали личину, глаза, рот, а к голове приделывали деревянные стружки, символизирующие пламя.

Собеседник

В старой эвенкийской сказке о спасенном огне есть такой эпизод. Сидит человек и думает: «Никому его не отдам. Огонь ведь что солнце. В нем мое спасение и жизнь. С ним не пропаду». Когда охотники отправлялись на промысел, а рыбаки на заготовку осенней кеты, они непременно давали духу-хозяину огня еду и спиртное, просили о хорошей погоде и удаче. При этом знали, что нельзя лить в костер много водки, иначе Подя будет пьяным. Прошли столетия, а на Нижнем Амуре этот ритуал по-прежнему сохраняется, пусть и в упрощенном варианте. И даже такое правило: не стоит произносить свои просьбы к хозяину огня вслух. Размышляя о мировоззрении коренных народов, Лев Штернберг подчеркивал, что для них «не существует неразумной природы; напротив, вся природа одарена жизнью и разумом». Анималистические воззрения сибирских и дальневосточных этносов на окружающий мир постепенно сложились в своеобразный кодекс по отношению к природе и ее духам-хозяевам. Особый свод правил и табу касался огня. Удэгеец знал, что нельзя раскладывать костер на тропе, иначе на промысле удачи не будет. Запрещалось трогать муравейники, потому что их хозяин находился в подчинении Пудза мамаса. Орочи верили, что хозяин муравьев был мужем хозяйки огня, обитал в муравейниках и гнилушках.

Обращение с очагом и костром требовало уважения и осторожности. Интересны на этот счет записи Бернгарда Петри о бурятах, но похожие правила характерны для всех коренных народов Сибири и Дальнего Востока: «Так, с размаху нельзя бросать дрова в огонь, можно ушибить его. Нельзя ковырять в огне острыми предметами, можно выколоть ему глаз. Нельзя шалить с огнем — он обидится; нельзя лить на него воду — это ему неприятно. В огонь нельзя бросать сор — это оскорбит его. В огонь нельзя мочиться — это осквернит его». У хантов и манси бытует сказка о том, как непослушный мальчик, несмотря на запреты бабушки, колол ножом пламя и золу. Из огня вышла женщина с израненным лицом и сказала: «Больше ты у меня огня не возьмешь». Мальчик пытался разжечь потухшее пламя, потом побежал к соседям, но где бы он ни появился, очаги гасли. И только молитвы бабушки к Най-Анки вернули утраченное равновесие.

Сохранились исторические свидетельства о конфликте Николая Бошняка, участника Амурской экспедиции под руководством Геннадия Невельского, с нивхским духом огня. Офицер прикоснулся саблей к очагу, а местные жители обвинили его в нарушении страшного табу. Для примирения с божеством потребовали принести в жертву лучшую собаку из упряжки. Бошняк был человеком военным, далеким от этнографии, он не стал вникать в религиозные тонкости нивхов и даже пригрозил им оружием. А в уязвимом мире маленького древнего народа появилась болезненная зарубка.

Многие правила сохраняются и поныне. Ульчские и нанайские рыбаки никогда не плюнут в огонь, не бросят туда мусор, не будут его затаптывать. В день родового действа хэрэг буряты разжигают костер только спичками и берестой — никакой бумаги или горючей жидкости. Выпавшую головню не станут пинать ногой, чтобы не показать пренебрежение к огню. Эвены рубят дрова подальше от кострища, чтобы «не задеть ног бабушки», не поправляют поленья острыми предметами, чтобы «не задеть глаз бабушки».

Огонь говорил с человеком, предвещал хорошие события или предупреждал об опасности. Для эвенов потрескивание дров в утренние часы было хорошим знаком, а в вечерние наоборот. Если в момент ухода на промысел в очаге раздавался треск, эвенские и негидальские охотники предпочитали остаться дома. По особым звукам оленеводческие народы определяли, когда им нужно проведать стадо. Когда в чуме нганасан пламя неожиданно вспыхивало, считалось, что это заговорили умершие родственники. Следовало дать им жертвенной пищи.

Диалог человека с огнем продолжается. Август в Якутии отмечен традиционным праздником «Кочевье», который устраивают коренные малочисленные народы Севера. Кульминацией действа становится священный обряд «Костер Кочевья». В прошлом году очистительное пламя зажигал известный эвенский сказитель-нимкалан Максим Ильич Дуткин. В августе же в селении Чир-Унвд на Сахалине по случаю первого хода горбуши нивхи всегда проводят обрядовый праздник Тени Гу, бросают в костер жертвенную пищу для духов земли и воды, обращаются с просьбами к своему посреднику, хранителю, собеседнику.

Статья была опубликована в журнале «Человек и мир. Диалог», № 3(24), июль – сентябрь 2026 г.

Прочитано: 155