Все самое интересное о жизни стран-соседей России
  • PERSPECTUM
  • Лица поколения
  • Мария Наварро Скарангер: «Мой самый большой страх – перестать быть собой»
    Писательница из Норвегии – о том, что значит быть писателем, как меняет человека утрата и почему она не послушалась родителей.
1595
Лица поколения
ПОДЕЛИТЬСЯ

Мария Наварро Скарангер: «Мой самый большой страх – перестать быть собой»

Писательница из Норвегии – о том, что значит быть писателем, как меняет человека утрата и почему она не послушалась родителей.

Алина Ребель

Марии Наварро Скарангер 26 лет. Она не создает стартапы, не стремится сделать карьеру, не ищет быстрого заработка. Говорит, что ее пугает «капиталистическое общество». И единственное, о чем мечтает, – чтобы ее маленькая дочь была счастлива. Два романа молодой норвежской писательницы были отмечены премиями в Норвегии и в Европе, но еще не переведены на английский или русский язык.

Как вы переживаете этот странный момент, в который мы попали всем человечеством?
Это очень странная история, но у меня есть сейчас грант, я могу целый год писать, не волнуясь о деньгах. И когда началась пандемия, я все равно сидела дома с моей маленькой дочкой. Но меня очень тревожит эта ситуация. Говорят, будет только хуже. Так что наша задача – как-то перестроить свою жизнь в ожидании вакцины, сменить работу, профессию.

Многие писатели уже поднимают тему человека в эпоху пандемии в своих книгах. Вы что-нибудь пишете о происходящем?
Совсем нет. Мне сложно писать о ситуации, внутри которой я нахожусь. Люди пишут книги о беременности и маленьких детях, а я еще в самом начале этого пути, пока не готова об этом писать. И то же самое с пандемией. Чтобы осмыслить, чтобы писать, мне нужно смотреть на ситуацию с расстояния.

Ваша «Книга скорби» рассказывает о том, как главная героиня переживает смерть брата, который покончил с собой. Я правильно понимаю, что это автобиографический роман?
Не совсем. Хотя да, я тоже потеряла брата пять лет назад. И в какой-то момент просто поняла, что должна написать о горе, потому что это то, что я пережила. Но герой книги не мой брат, и я – не главная героиня моей книги. В своих текстах всегда пишу о том, что пережила сама.

Каково это – писать о таком опыте?
Это единственное, что я могу делать. Я могу писать. И чувствую, что должна об этом писать. Но есть в этом, конечно, очень болезненный момент. Когда книга вышла, у меня начали брать интервью. И оказалось, что людям гораздо интереснее моя жизнь, мой личный опыт переживаний, чем моя книга. И приходится отвечать на очень личные вопросы вроде «Как умер ваш брат?», «Как мама пережила его смерть?». Отвечать на такие вопросы тяжело. И хотя я использую свой личный опыт в книге, это не документальная проза, не автобиография, это вымысел, художественная проза. Я совсем не блогер. У меня ничего не получается делать в соцсетях, в «Инстаграме», в маркетинге, я не люблю говорить о себе, как это умеют делать писатели.

Я, к сожалению, не смогла прочесть ваши книги перед интервью – они не переведены ни на английский, ни на русский. Почему? «Книга скорби» получила премию ЕС по литературе, но прочесть ее в ЕС не могут.
Это очень сложно. Только самых известных норвежских писателей переводят на другие языки. Нужно как-то прорваться на европейский рынок. Если книгу опубликуют в Германии, тогда тебя переведут в Англии.

Вас, как обладателя престижной премии, должны были захотеть опубликовать и в Германии, и в Англии, разве нет?
Пока меня перевели только в Хорватии, Македонии, Сербии. И это уже очень приятно. Я так счастлива, что люди из других стран могут прочесть мои книги. Как это работает, не знаю. Я писатель. Пишу, отправляю написанное своему редактору, моему агентству, а они делают остальное. Я не в курсе маркетинговых процессов.

Вы знаете, в России тема горя, утраты очень редко поднимается. Сложно найти психологические книги на русском языке, помогающие пережить утрату. Вообще горе считается чем-то интимным, для внутреннего пользования, не для обсуждения. Поэтому мне кажется, очень важно было бы перевести ваш роман на русский язык. Так что же такое горе? Как оно меняет человека?
Это действительно очень личное, каждый по-своему переживает свою потерю. Когда я потеряла брата, пошла в такую группу взаимопомощи. Ну знаете, в церкви собираются люди, которые кого-то потеряли, и разговаривают. Это должно помочь. И с одной стороны, ты вроде бы можешь почувствовать себя в кругу людей, которые тебя понимают, но с другой, каждая потеря – это очень личная история. О горе сложно говорить как о чем-то коллективном, чем-то общем. Я помню, очень разозлилась, потому что в этой группе была одна женщина, у которой умерла мама или подруга, и я подумала: «Да, но я потеряла брата, это гораздо хуже». Внутри тебя так много невысказанных чувств. В том числе и злость. У нас нет слов, чтобы описать это. И в Норвегии тоже избегают говорить об утрате, о смерти, о чувствах, с которыми остается тот, кто потерял близкого. Есть определенная процедура, которой все следуют. И она очень жесткая, сухая.

Что вы имеете в виду?
Когда кто-то умирает, ты обращаешься в похоронное агентство, которое занимается организацией прощальной церемонии в церкви. После церкви обычно собираются небольшой компанией, что-то едят, сидят в тишине или говорят о чем-то незначительном, а потом ты возвращаешься назад, и все. Ничего больше. Только тишина. В Норвегии люди не плачут на публике, не показывают своих эмоций, они не ходят на кладбище, чтобы там что-то есть, как в других странах. Все очень холодно. И ты не говоришь об этом. После похорон тебя просто оставляют одну, и люди думают: «Все кончилось. Надо двигаться дальше». Но ничего не закончилось. Для тебя ничего не кончилось. И ты остаешься с этим один на один.

Может быть, поэтому ваша книга и привлекла к себе внимание?
Да нет, в Скандинавии достаточно книг о скорби. Люди пишут об этом. Когда моя книга вышла, были рецензии, в которых писали, что моя героиня слишком наивна, что у нее слишком примитивный язык, что она недостаточно глубоко осмыслила горе, недостаточно внимательно отнеслась к тому, как на смерть ее брата отреагировала семья. Но для меня это не наивность. Она так справляется с тем, что с ней произошло. Я хотела написать книгу, которая станет частью целого, назовем его «литература о скорби», и поэтому мне было очень важно именно так ее написать. Очень простым языком. Боль вообще не требует сложной рефлексии. Я хотела ее написать так: очень простым языком, с минимальными размышлениями, как хроника того, как эта семья переживает утрату. Сначала они проходят через острую фазу боли, ту, которая накрывает, когда ты узнаешь о случившемся, а потом ты оказываешься в другом состоянии, начинаешь искать ответы на вопросы. Моя героиня ищет причины, по которым ее брат покончил с собой. И здесь уже начинается рассказ об их родителях, истории их отношений, их развода, она задумывается о том, чем была их жизнь.

Когда вы начали писать?
Довольно поздно. Когда я училась в старшей школе, мечтала поехать в Италию, чтобы учить итальянский язык и литературу. Но было очень сложно получить стипендию на учебу за границей. Моя лучшая подруга поехала туда учиться, я поехала с ней. Это получилось очень спонтанно. Спонтанно и писать начала – мне было 19 лет. Но я всегда много читала. Хотя все это было несерьезно, пока не попала в эту школу, где нас учили писать. Тогда я написала и опубликовала свой первый роман. Наверное, все произошло слишком быстро.

Почему?
Обычно люди пишут десять лет и только потом публикуют свою первую книгу. А я написала какую-то, возможно, ерунду и опубликовала ее. Может быть, это и не была ерунда. Но я внезапно стала писателем. Может быть, мне нужно было еще поучиться, набраться опыта. Не знаю. Но писать – единственное, что я умею. Я очень хочу быть писателем. Я брала интервью у одной американской поэтессы, ей 70 лет, ее зовут Айлин Майлз, и она стала писать стихи, когда ей было 12 лет. И она сказала мне в интервью: «Я всегда хотела быть писателем. Это единственное, чего я хотела». И поэтому она им стала. Это прекрасно. Сейчас ей 70 лет. И она писатель.

Вы тоже всегда мечтали стать писательницей?
Нет, я так для себя этого не формулировала. Это произошло спонтанно. Но сейчас да, очень хочу.

А кем вы мечтали стать в детстве?
Я собиралась поступать на юридический факультет. Но туда очень сложно попасть, и этот путь занимает много времени – сначала нужно окончить юридическую школу, а это 6–7 лет.

То есть вы хотели стать юристом?
Да, может быть. Еще играла на скрипке, когда была маленькой. В какой-то момент я хотела быть музыкантом. Но у меня не очень хорошо получалось, так что…

А ваши родители? Кем они хотели вас видеть?
Для моих родителей очень важен сам факт хорошего образования. Моя мама – учитель, она всегда говорит, что я должна получить педагогическое образование, чтобы стать учителем. Потому что тогда у меня будет стабильная работа, зарплата. Для моего отца писатель – это что-то нестабильное, так себе профессия. Он занимается трудоустройством безработных.

То есть родители предпочли бы, чтобы вы получили «нормальную» профессию?
Да, у меня есть первая степень по литературе, но с таким образованием сложно найти какую бы то ни было работу.

Но вторую степень вы получать не собираетесь?
Нет, это слишком дорого. А у меня маленький ребенок, мне нужен стабильный доход. Может быть, когда-нибудь я пойду работать в ресторан или в бар, или в цветочный магазин, может быть, стану садовником.

Кажется, вы очень счастливый человек, потому что вы мечтаете быть собой.
Да, мой самый большой страх – перестать быть собой. Потерять себя в капиталистическом обществе. Мне очень важно оставаться собой.

Как странно слышать от человека вашего поколения словосочетание «капиталистическое общество».
Меня действительно пугают ценности капиталистического общества, мы становимся роботами, цель которых покупать, покупать, покупать. Мы перестали замечать, что разрушаем нашу планету. И покупаем все больше. Обычно я так это не формулирую, но вот сейчас в разговоре с вами я поняла, что меня это действительно пугает.

Подписывайтесь, скучно не будет!
Больше в разделе "Лица поколения"