Патриция Ратайчак: «Люблю колдовать на сцене»
Певица и актриса из Польши — о польском театре и джазе, переезде в Россию и опыте преподавания бикрам-йоги
Автор: Кристина Сарханянц
Фото предоставлены героиней интервью
Концерты проекта Патриции Ратайчак Polish Jazz Quintet, посвященные таким грандам польской музыки разных эпох, как Владислав Шпильман и Эва Демарчик, регулярно собирают аншлаги. А еще она преподает горячую йогу и считает, что через этот опыт она строит культурный мост не только между Польшей и Россией, но и между людьми в целом.
Патриция, вы родились в Польше?
Да, я из города Вольштын, это недалеко от Познани, и окончила там музыкальную школу по классу виолончели. Изначально хотела записаться на скрипку, но мест не осталось — пришлось выбрать виолончель. И этот инструмент меня сразу заворожил.
В школе я училась отлично, а параллельно ходила в музыкалку, так что детства у меня фактически не было: репетиции, сольфеджио, выступления, экзамены. Все по расписанию: в 12 обед, в 18 ужин, строгая дисциплина. Но я благодарна родителям за такое воспитание: это многое мне дало, прежде всего организованность, любовь к порядку и менеджерские навыки.
Ваша семья была связана с искусством?
Мой отец — художник-реставратор, он много работал в Германии, восстанавливая картины в местных костелах, и в моем детстве его часто не было дома. Кстати, у него немецкие корни, и я наполовину немка. А моя мама — бухгалтер, строгая, но в юности у нее была мечта стать певицей. Поэтому когда я захотела петь, она меня поддержала. У нее было тяжелое детство, пришедшееся на нестабильный период в истории Польши. Так что в каком-то смысле я претворяю в жизнь ее мечту.
Как и когда вы впервые оказались в Москве?
Недалеко от Познани, в городе Збоншинь, проходит такой фестиваль — «Эксперимент». На нем каждый год собираются самые разные артисты со всего мира — музыканты, театральные труппы, художники… В конце 2000-х я работала на фестивале, курировала одну из делегаций — и ею оказался Польский театр в Москве. Я помогала ребятам с расписанием, репетициями, бытом. Актеры были русскими, но учили польский и играли на нем. В Москве их спектакли шли на сцене Маяковки с субтитрами. В конце фестиваля директор предложил мне приехать поработать в Москве. Я долго сомневалась, но в итоге решила, что могу по крайней мере попробовать. Так в 2009-м я впервые оказалась в Москве — и осталась.
Как проходила адаптация?
Поначалу было страшно. Я не знала языка, смартфонов и Интернета в метро не было, указатели мне тоже не особо помогали. Помню, ходила с тетрадкой, где было подробно записано, как ехать от моего дома до репетиционной площадки театра, где и как пересаживаться. Однажды все равно перепутала ветку и растерялась. Какой-то дедушка увидел это и сразу включился, провел меня до нужного места, а на прощание сказал: «Спасибо за фильм “Четыре танкиста и собака”!» Я сначала не поняла, а потом друзья объяснили: оказывается, этот наш старый телесериал, (снятый по мотивам одноименный повести Януша Пшимановского. — Авт.) показывали в СССР, и он стал культовым в России. Тот дедушка понял, что я полька, и это, наверное, единственное, что он знал о Польше.
Когда вы поняли, что хотите остаться в России? И как это произошло?
Практически сразу, мне понравилось работать в театре. Я преподавала польский актерам в театре, занималась субтитрами и организационными вопросами, например, помогала устраивать гастроли. Позже стала замдиректора театра.
Кстати, сначала мне дали визу на две недели, следующую — на три месяца и только через несколько виз — годовую. Не знаю, насколько россияне себе это представляют, но получить российскую визу — непростое дело!
Как вы вернулись к музыке в Москве?
Через тоску. В какой-то момент я поняла, что перестала чувствовать себя творцом, стала просто таким администратором. Очень хорошим, но все же. Тогда муж сказал мне: «Ты же певица. Ну так пой!» Я пошла к педагогу, вернулась к вокалу — и вот уже первый акустический концерт. Я пела песни британской певицы Джесси Уэйр — ее песни о доме, об отношениях с мамой, о переходном периоде в жизни оказались мне очень близки в тот момент. Перед каждой песней я рассказывала о контексте: о чем эта песня, почему мне важна именно она. Я люблю не просто петь, а объяснять смысл. Потому что зритель для меня не просто слушатель, а собеседник.
А как решились делать программы на польском и польских музыкантов и исполнителей?
Сначала, конечно, сомневалась, думала, ну кому в Москве нужны песни на польском? Но потом мы решили сделать трибьют [знаменитому польскому пианисту и композитору] Владиславу Шпильману (его биография легла в основу оскароносного фильма Романа Полански «Пианист» с Эдрианом Броуди в главной роли. — Авт.), и внезапно он собрал аншлаг. Следом сделали программу из песен Эвы Демарчик — это такая известнейшая польская певица, она выступала в жанре «спетая поэзия», или «актерская песня», наверное, ближе всего в России к этому барды. Демарчик исполняла песни в том числе на стихи поэта Камиля Бачинского, погибшего совсем молодым, в 23 года, во время Варшавского восстания. Его жена Барбара пережила его всего на несколько недель и тоже погибла, причем он так и не узнал, что когда они расстались, она была беременна… За свои 23 года он написал около 500 стихотворений — огромное наследие. И вот мы сделали такой концерт — джазовый проект на его тексты.
Что для вас главное во время концерта? Вы ведь исполняете самую разную музыку: эстрадную песню, джаз, соул, даже хип-хоп. Любите импровизировать?
Да, больше всего я люблю свободу. У нас [с бэндом] на концерте запросто может быть соло на 10 минут: если музыкант вошел в это состояние потока — пусть играет. Каждый концерт-программа рождается как будто заново. Даже одна и та же песня звучит каждый раз по-новому. Я не диктую правила: играем столько-то тактов или исключительно так. У нас это всегда живой процесс. Потому что только так рождается настоящая магия, а я люблю колдовать на сцене.
Что самое важное дал вам театр?
Научил быть собой, перестать притворяться. В жизни, как и на сцене, важно не бояться быть настоящей. Когда открываешься — люди откликаются, потому что узнают себя. Поэтому я больше не боюсь показаться кому-то «не такой».
При этом вы продолжаете учиться?
Да, я считаю, что это очень важно. Недавно я прошла курс японского актерского мастерства по методу [театрального режиссера] Тадаси Судзуки. Еще училась у Германа Сидакова в его «Школе драмы». Мне нравится этот постоянный процесс познания. Это как йога — самосовершенствование никогда не заканчивается.
Да, вы же преподаете йогу. Как этот опыт влияет на вашу актерскую и музыкальную ипостась?
Бикрам-йога, или горячая йога, которой я занимаюсь, — 90 минут при 40–45 градусах и высокой влажности. И люди часто думают, что это про физику, про выносливость. Но на самом деле это про дисциплину и уважение к себе. В зале все равны: будь ты хоть директором, хоть курьером, хоть уборщицей. И я вижу, как самые разные люди приходят и учатся просто лежать, отдыхать, расслабляться и отпускать себя. Это же настолько про нашу жизнь: распределяй силы, дыши, не спеши.
Полностью интервью опубликовано в журнале»Перспектива. Поколение поиска» № 4(50) декабрь 2025 — январь 2026.
