В этом году юбилеи двух гениев: 135-летие Сергея Прокофьева и 120-летие Дмитрия Шостаковича. При жизни они были полюсами, между которыми развивалось все симфоническое и театральное искусство СССР. Но их личные отношения — это удивительная смесь непонимания, любопытства, уважения, а еще — негласное соперничество за статус главного композитора сталинской эпохи.

Эмигрант и домосед

Жизненный опыт композиторов был кардинально разным, что и предопределило их творческие стратегии. Сергей Прокофьев, родившийся в 1891 году, с детства был счастливчиком и всегда получал то, что хотел. Композитор-вундеркинд, талантливый пианист, гордость Петербургской консерватории — его всегда и везде сопровождал успех. В пять лет он начал сочинять пьесы для фортепиано, а на выпускном экзамене, сыграв свой Первый концерт, получил премию им. Антона Рубинштейна за новаторский музыкальный язык. После революции Сергей Сергеевич уехал в эмиграцию на долгие 15 лет. Там стремительно ворвался в бурную музыкальную жизнь Америки и Европы, написал свои крупные сочинения: оперы «Любовь к трем апельсинам» (1919) и «Огненный ангел» (1927), балеты «Стальной скок» (1925) и «Блудный сын» (1928). Его музыка никого не оставляла равнодушным: она провоцировала ожесточенные споры, рождала искренний восторг, могла как потрясать до глубины души, так и откровенно резать слух.

В конце 1920-х Прокофьев с огромным успехом гастролировал в Советском Союзе. «Прием, который оказала мне Москва, — писал композитор, — был из ряда вон выходящий, а в Ленинграде оказался даже горячей, чем в Москве». Приняв решение вернуться в СССР в середине 1930-х, он был уже всемирно известным и уверенным в себе мастером. Стимул для возвращения оказался весьма меркантильным. Когда друг Прокофьева, художник Юрий Анненков спросил его: «Зачем?», композитор ответил так: «Меня начинают принимать в Советской России за эмигранта. И я начинаю постепенно терять советский рынок. Но если я окончательно вернусь в Москву, то здесь — и в Европе, и в Америке — никто не придаст этому никакого значения, и мои вещи будут исполняться здесь так же, как и теперь, а то и еще чаще, так как все советское начинает входить в моду. Почему же, в таком случае, не доить разом двух коров, если они не протестуют?».

Дмитрий Шостакович, младше Прокофьева на 15 лет, никогда не покидал родину. Композитор родился в 1906 году. Первые уроки игры на фортепиано ему давала мать, и эти занятия музыкой предопределили поступление в консерваторию. Жизнь юного Шостаковича в послереволюционном Петрограде была тяжелой и голодной. В 1922 году умер отец и семья осталась без средств к существованию. Композитор был вынужден устроиться работать тапером в кинотеатр. Его дипломной работой стала знаменитая Первая симфония, которую он написал в 20 лет. За ней последовала авангардная опера «Нос» (1930), спровоцировавшая нешуточные критические дебаты. Следом — «Леди Макбет Мценского уезда» (1934), поставленная одновременно в Москве и Ленинграде с ошеломительным успехом.

Слава Шостаковича начала распространяться далеко за пределы СССР. Переломный момент в карьере наступил в 1936 году, когда в газете «Правда» вышла анонимная разгромная статья «Сумбур вместо музыки», безапелляционно уничтожившая оперный шедевр по повести Николая Лескова. «Не потому ли похваливает ее буржуазная публика, что опера эта сумбурна и абсолютно аполитична? Не потому ли, что она щекочет извращенные вкусы буржуазной аудитории своей дергающейся, крикливой, неврастенической музыкой?» — наслаждался собой автор пасквиля.

Удивительно то, что публикация совпала с возвращением из эмиграции Прокофьева. Существует теория, что убийственную для молодого композитора статью написал председатель комитета по делам искусств при СНК СССР Платон Керженцев, пытаясь таким образом отодвинуть Дмитрия Дмитриевича на второй план и закрепить статус примы вернувшегося Сергея Сергеевича. Как бы то ни было, эта статья нанесла Шостаковичу сокрушительный удар. Он впитал все противоречия власти: от восторгов первой пятилетки до ужасов большого террора. Как точно подмечают исследователи, Шостакович, в отличие от баловня фортуны эмигранта Прокофьева, всегда тяготел к многообразной философской рефлексии, проживая судьбу страны как свою собственную.

Соперники поневоле

Они никогда не были близкими друзьями. Скорее, нейтральными знакомыми. Их личное общение — это хроника неловких редких встреч и взаимных уколов. Прокофьев публично указывал на «дефицит мелодий» у младшего коллеги, а Шостакович критиковал старшего за привычку передоверять другим оркестровку своих сочинений. Прокофьева, как эстета, вероятно раздражали приемы музыкального гротеска Шостаковича, которые считал чрезвычайно грубыми. Известно, что он критиковал, например, вторую часть Шестой симфонии, а оперу «Леди Макбет» оценил одним словом: «Забавно!».

Не уступал ему и Шостакович, неодобрительно отозвавшись о кантате «Александр Невский» за «физически громкую иллюстративную музыку». Ключевой эпизод в противостоянии гениев произошел в доме Алексея Толстого. По воспоминания сына писателя, в тот вечер Прокофьев блестяще исполнил отрывки из своей «Классической симфонии». Шостакович был в восторге. Но когда настала очередь младшего играть свой Первый концерт для фортепиано, старший, закинув руку за спинку кресла, бестактно заявил: «Это произведение мне показалось незрелым, не очень отвечающим требованиям хорошего вкуса». Якобы Шостакович выбежал из дома в слезах, крича, что Прокофьев для него больше не существует. Так, по мнению мемуариста, столкнулись «бесцеремонная прямота одного и болезненная ранимость другого». Позднее Дмитрий Дмитриевич смягчил гнев, признав величие соперника, но осадок остался навсегда.

Их главное «сражение» произошло во время войны. После феноменального успеха Ленинградской симфонии Шостаковича, впервые исполненной в 1942 году, Прокофьев, по собственному признанию, стал постепенно отодвигаться в сознании слушателей на второй план. Требовалось взять реванш, и ставка была сделана на большую форму. Так появился замысел оперы «Война и мир» (1945). Художественная дерзость Сергея Сергеевича в выборе материала сразу обратила на себя внимание. В годы Великой Отечественной войны роман Льва Толстого воспринимался с особой остротой. Писатель Вениамин Каверин отмечал: «В этой книге написано не только о том, как мы победили, но — кто мы, и почему мы снова непременно должны победить». «Войной и миром» активно интересовались театры, включая Метрополитен-оперу в Нью-Йорке. Автора торопили телеграммами из комитета по делам искусств при СНК СССР, газеты регулярно публиковали анонсирующие статьи и заметки. Премьера оперы в концертном варианте прошла в Большом зале Московской консерватории под управлением дирижера Самуила Самосуда, а через год последовала и театральная премьера в Ленинграде. Правда, была представлена только первая часть, включающая восемь картин мира, но прошедшая с ошеломительным успехом: за сезон спектакль сыграли 50 раз. И тут в 1948 году грянул гром среди ясного неба. Началась вторая волна государственной кампании по борьбе с формализмом.

Ленинградская симфония произвела сильнейшее впечатление на весь мир

Когда враги объединяются

В музыкальных кулуарах продолжал разыгрываться миф о «конформисте» Прокофьеве и «диссиденте» Шостаковиче. Так, по мнению некоторых биографов, они себя проявляли в условиях идеологического контроля. Но очевидно, что 1948 год их скорее сблизил, чем развел по разные стороны баррикад. Исследователи утверждают, что у композиторов происходило и человеческое сближение, приводя в качестве примера запись Прокофьева в дневнике в связи с постановкой его оперы «Дуэнья»: «К сожалению, мне не удалось быть на премьере “Дуэньи” в Ленинграде, но было приятно услышать от моего друга Д. Д. Шостаковича его отличный отзыв об этом спектакле»».

Рекомендуем почитать:

Сталинская власть, до этого игравшая гениями в кошки-мышки и сталкивавшая их самолюбия, в 1948 году обрушила на обоих катастрофу. Постановление «Об опере “Великая дружба” Вано Мурадели» объявило музыку и Прокофьева, и Шостаковича, а заодно и Мурадели «формалистической» и «антинародной». Это означало запрет на исполнение и крах надежд. Былые противоречия и обиды в этот драматичный период показались несущественными. Шостакович иронично заметил: «Как же это смешно! Мы оба были национальные композиторы… 1948 год сблизил нас как товарищей по несчастью». Прокофьев воспринял это крушение с трагическим недоумением, но остался верен себе. Шостакович, уже переживший опалу в 1936-м, пытался выжить с помощью хрупких компромиссов.

Сын Толстого в мемуарах утверждает, что великие после 1948 года стали «встречая друг друга, улыбаться, жать руки и даже вести друг с другом легкие светские разговоры», но в реальности их отношения по-настоящему так и не восстановились. Один из современников записал разговор, свидетелем которого стал незадолго до формалистической кампании:

«Прокофьев. Вы знаете, я засел за работу над моей Шестой симфонией. Я написал первую часть… и теперь пишу вторую с тремя темами: третья часть, вероятно, будет в сонатной форме. Я чувствую необходимость компенсировать отсутствие сонатной формы в предыдущих частях.

Шостакович. А что, здесь всегда такая погода?».

Эпоха

Советская музыка была бы немыслима без их противостояния и взаимовлияния. Прокофьев подарил миру уникальные балеты «Ромео и Джульетта» и «Золушка». Он же отразил в своей музыке чувство единой народной судьбы во время войны — в кантате «Александр Невский» и опере «Война и мир». Шостакович же стал летописцем эпохи, ее нервом и совестью. Его знаменитая Седьмая симфония стала не просто музыкальным произведением, а гимном стойкости блокадного Ленинграда и символом мужества советского народа.

Музыка способна затронуть самыепотаенные уголки души

Еще исследователи справедливо указывают на принадлежность обоих композиторов к «петербургскому тексту» русской культуры. Действительно, и Прокофьев, и Шостакович в начале пути по-своему интерпретировали это понятие, когда город на Неве и его обитатели становились главными героями музыки. Отголоски Серебряного века в городе на Неве мы слышим в опере «Любовь к трем апельсинам» — яркой комедии масок, вдохновленной одноименным журналом Всеволода Мейерхольда, страстного поклонника и исследователя старинного театра. Именно этот журнал Прокофьев брал с собой, уезжая в Америку. И в 1919 году «во время судорог всего мира» написал абсолютно оптимистичное произведение на «беспечный» сюжет, как воспоминание о навсегда потерянной эстетской жизни богемного Петербурга. А Шостакович в разгар коллективизации представил в Ленинграде свой «петербургский текст». Его опера «Нос» по повести Гоголя вызвала недоумение советских критиков. Ее даже назвали «ручной бомбой анархиста», которая своими немыслимыми гармониями и фантасмагоричностью разрушает социалистическое строительство.

В творчестве Сергея Сергеевича чаще преобладало светлое, жизнелюбивое начало, театральная игра и солнечный оптимизм. У Дмитрия Дмитриевича — трагизм, надрыв и победа, добытая ценой огромных усилий. В этом и заключалась их уникальная миссия: они создали тот необходимый контраст, который сделал советское искусство по-настоящему объемным и человечным. Сегодня их музыка остается для нас не просто звуковым рядом, а напоминанием о том, как два гения, такие разные и такие похожие, творили свою бессмертную летопись великой и трагической эпохи.

Статья была опубликована в журнале «Человек и мир. Диалог», № 3 (24), июль – сентябрь 2026 г.

Прочитано: 210