Тони Карапетян — один из самых интересных джазовых пианистов и композиторов современности. Как истинно творческий человек, он считает себя гражданином мира. И его публика живет в разных странах.

Тони, кто ваши родители и как получилось, что вы родились в Душанбе?

Со стороны отца у меня армянская и русская кровь, а со стороны матери — и цыганская, и польская, и еврейская, и украинская… Мне ближе всего армянская составляющая, как-то проще идентифицировать себя именно с этой культурой, но я люблю называть себя космополитом — зачем выбирать? Отец родился и бóльшую часть сознательной жизни, по крайней мере первую ее половину, прожил в Душанбе. А мама в какой-то момент переехала туда же со своей семьей из Латвии. Почему они выбрали Душанбе? Не знаю, наверное, из-за климата, или были какие-то другие причины.

А кто ваши родители по роду деятельности? Имеют ли они отношение к музыке и вообще к искусству?

О да! Отец у меня бизнесмен, предприниматель, а вот мама, да вся ее семья — это несколько поколений артистов, музыкантов.

Вы помните Душанбе?

Нет, мы уехали практически сразу. Это был 1991 год, времени думать, выбирать не было — надо было бежать. Сначала переехали в Нижегородскую область. По сути, в никуда. Моим родителям пришлось начинать жизнь с нуля. Имея многолетний профессиональный стаж и объездив весь Советский Союз, сначала они работали артистами во Дворце нефтехимиков при заводе «Лукойл» в городе Кстово в фольклорном ансамбле «Шатрица» под управлением моего дяди Алексея Буздыханова. И они жили этим коллективом, это был их хлеб. Это была реальность небольшого городка. Я помню все, наверное, как и любой ребенок, в каких-то романтизированных тонах. Все было большое, классное, новое… Но на самом деле было тяжело. Мои родители постоянно отсутствовали, они были на концертах, работали, а меня оставляли соседям. Бабушка, кстати, тоже участвовала в этом ансамбле, поэтому не могла подменить родителей. Так я оставался на попечении соседей, меня воспитывали всем двором.

С чего началось уже ваше взаимодействие с музыкой?

Я пошел в музыкальную школу, хотя особо и не хотел. Так получилось. Мы проходили мимо музыкальной школы с мамой. Она увидела объявление, что происходит набор, и сказала, мол, пойдем и запишем твоего двоюродного брата. Не подозревая подвоха, я согласился. А записали меня. Потом уже я попал на прослушивание, ну и все пошло, как обычно.

То есть, несмотря на то, что почти вся ваша семья была связана с музыкальным миром, вы стать музыкантом поначалу не хотели?

Скорее, мне не хотелось учиться (смеется). Как любому мальчишке, наверное. Не хотелось отрываться от дома. Когда меня забирали от родителей на несколько часов, скажем, надо было идти в детский сад, мне было не по себе. Музыкальная школа тоже подразумевает отрыв от семьи. И все же я туда ходил, и она многое мне дала. Хотя многому я научился у своего дяди.

Чему именно? И был ли еще кто-то, кто оказал на вас влияние?

Да, сильное влияние на меня оказал как раз тот мой двоюродный брат, «вместо которого» меня записали в музыкальную школу. И мой дядя, которого я также упомянул, — его отец. Дядя был джазовый скрипач, а брат — гитарист. От них, например, я многое узнал об этнической, индийской музыке, о фламенко. Мы с братом играли много фламенко. И много своей, какой-то импровизационной музыки, которую сочиняли на ходу с малых лет. Я за ним что-то повторял или играл свое. Не Моцарта и Баха, а именно свое.

Официальная встреча с джазом у меня случилась с преподавателем. Обычный преподаватель, казалось бы. Нижний Новгород не джазовый город. Может быть, когда-то он им был… Но сказать, что у нас есть своя школа, институции, клубы — ничего такого нет. Так что это был своего рода исторический момент: по воле судьбы мне встретился человек, которого моим родителям порекомендовали как преподавателя сольфеджио в музыкальной школе. В прошлом он был гастролирующим джазовым пианистом, и мне было 13, ну может быть, 12 лет, когда я через него познакомился с джазом.

Его зовут Сергей Сенин. И он, наверное, единственный преподаватель в моей жизни (а у меня их было несколько), с кем у меня состоялся такой серьезный личный, эмоциональный, духовный контакт. То есть для меня преподаватель — это передача знаний на метафизическом уровне. Он мне как второй отец, музыкальный. И я для него как сын — мы уже много раз об этом с ним беседовали. Все свои знания он передал мне с большим удовольствием, с рвением, за что я ему очень благодарен. Потом у меня уже были преподаватели в Соединенных Штатах и так далее, но такого контакта больше не случилось.

А что именно вас так захватило?

Импровизация. Мне понравилась игра, легкий характер Сергея Александровича, его отношение. А музыка — это были джазовые стандарты. Ну и дальше мы с ним играли либо джаз, либо то, что нравилось моим родителям. Например, они слушали Адриано Челентано, им что-то нравилось, какой-то определенный трек, и они говорили: «Сергей Александрович, пожалуйста, давайте вы разучите вот эту композицию с Тони». А оказывалось, что в этой композиции было соло Чика Кориа. Сергей Александрович все снимал на слух, и потом мы воспроизводили.

Как вы оказались в Америке?

Опять же, как будто я ничего не решал, а так сложилась судьба. Был 2009 год, мне только исполнилось 18 лет. Я отмечал день рождения в Италии на индийском семинаре: посещал медитационные сессии и все такое. А потом приехал в Россию буквально на пару дней, чтобы собрать вещи, и поехал в Штаты: в Европе было прослушивание, и я поступил в известный Музыкальный колледж Беркли (Berklee College of Music). С одной стороны, конечно, хотел попробовать, и у меня было немножко романтизированное представление об Америке. А тут мне дали грант. Он не полностью покрывал все расходы, но бóльшую часть все же покрывал.

Мы приехали в Штаты с отцом: он меня привез, две недели побыл со мной и оставил: всё, дальше сам. И мне стало не по себе. Другой материк, куча вопросов, как жить дальше. А мне всего 18, напомню. Но я вроде начал привыкать: день, два, три, четыре, неделя… А на второй неделе не выдержал, созвонился с родителями, и мама увидела мое позеленевшее лицо… Я даже помню ее слова: «Наш сын страдает. Нужно что-то делать». И через два дня они уже собрались и переехали ко мне. Наверное, если бы я остался один, то у меня было бы больше воздуха, свободы, мог бы чуть-чуть больше. Но получилось вот так. Я перепоступил, сдал еще раз внутренний экзамен, чтобы определить уровень, к какому преподавателю меня нужно отправить… Мне присвоили довольно высокий уровень — я на тот момент много занимался, и меня определили к Джоан Брекин (Joanne Brackeen), такой известной джазовой пианистке. Была она и Данило Перес (Danilo Pérez). Перес был болен, поэтому я отправился к Брекин. Ну вот, у нас первый урок, я пришел, и мы 10 минут пообщались, чуть-чуть что-то поиграли, и урок закончился. И следующая встреча через неделю. То есть меня ждали 45-минутные занятия раз в неделю. На мой взгляд, это мало что может принести.

Рекомендуем почитать:

Совсем не фильм «Одержимость»?

Абсолютно, вообще. Хотя что-то похожее… Скажем, было занятие по музыке группы Weather Report и их клавишника Джо Завинула (Joe Zawinul). Маленькая аудитория, нас человек, может быть, десять, я сижу за клавишами, еще был второй клавишник, гитарист, перкуссионист… В общем, полный состав. И тут заходит такой двухметровый афроамериканец в шляпе. А мы сидим, разыгрываемся — вообще, в этом классе собрались все играющие, уже многое умеющие. И этот мужик кидает шляпу и просто закрывает глаза и стоит себе слушает. Как бы просто зашел. А мы на него смотрим, не можем понять, кто это вообще, откуда он. Потом через некоторое время он как заорет: «Стоп!» — и все сразу заткнулись. После этого он представился, мол, меня зовут Джатра де Сильва (Jetro Da Silva), я ваш преподаватель по истории музыки Weather Report, и мы с вами будем разучивать их композиции. Он дал задание: показал сначала на одного: тот начал играть, а не получается… Тогда он показал на другого. То есть мы все как будто высококлассные уже спецы, но как дело коснулось какого-то конкретного случая, все моментально развалилось. Он посмеялся, говорит, ребят, ладно, я пойду, вон там через дорогу Starbucks, посижу, попью кофе. А вы пока занимайтесь: как созреете, приду еще разок. Мы все обалдели, потому что приехали учиться, а он говорит: занимайтесь сами, я пойду кофе пить. Вот такая техника у него. И это клавишник Уитни Хьюстон!

Не совпали ожидания и реальность?

Да, именно. Короче, меня хватило на один семестр. И потом, мне было жалко родительских денег. Опять же, Сергей Александрович, обычный дядька из Нижнего Новгорода, дал мне так много всего, подходил к преподаванию с распахнутой душой. А тут преподаватели уходят кофе пить…

Боль многих учебных заведений, кстати: подтянуть тех, кто слабее, до определенного уровня, а у тех, кто сильнее, уровень снижается. В результате получается нечто среднее: качество, техника — все по стандартам, но что-то теряется…

Теряется оригинальность. Многие потом мне об этом говорили, поскольку я комплексовал, что не закончил обучение, даже потом еще раз поехал уже в другой колледж, но в какой-то момент остановился в этих поисках… Так вот, многие окончившие эти высшие учебные заведения потом хором говорят, что они ничего не приобрели, а то и потеряли. Они чувствуют себя чуть ли не калеками, потому что их вымуштровали, крылья обрезаны, и они не имеют своей головы, не знают, что именно они хотели бы сказать в этом мире. Они могут идеально повторить то, что им пять лет диктовали: как Баха играть или еще что, но своей точки зрения у них не сформировалось. Не скажу, что Беркли как заведение про это, про муштру — там все в твоих руках, можешь идти своим путем. Но тогда зачем сидеть и тратить время, деньги? Я считаю, что музыкант становится музыкантом не за партой. Именно на сцене, в общении, в окружении каком-то он становится тем, кем становится.

Хорошо, тогда давайте перейдем к нынешнему этапу вашей жизни и карьеры. Ваши первые EP и альбом появились сравнительно недавно. Почему до этого вы толком не записывались?

Потому что было много записей любительского уровня, в них чувствовалась какая-то незрелость… В общем, не было потребности. А она появилась чуть позже, когда мы с моим коллективом начали создавать свою музыку. И вот когда появилась своя музыка, хотя бы несколько композиций, захотелось сообщить об этом всем. В ковидное время мы записали пластинку Point of View с Себастианом Штудницки, немецким продюсером, трубачом и пианистом. Записывались дистанционно, к сожалению, другой возможности не было. Но записались вроде как удачно — спасибо Немецкому культурному центру Гете, он нас поддерживал. Еще у нас была пластинка с Мариам Мерабовой — мы записали ее благодаря выигрышу на конкурсе «Ленинградские мосты»: призом как раз была запись, то есть поддержка, финансирование записи мини-альбома, и мы воспользовались этой возможностью.

Я пригласил Мариам, хотя мы не были знакомы — просто попробовал. Через каких-то общих знакомых нашел контакт, вышел на нее, показал музыку, а она согласилась, ей просто понравилось. Аранжировки, мысли какие-то, музыкальный стиль, какой-то дух… мы записали несколько композиций, я их переслушиваю периодически. И сейчас пришло время третьего альбома. Он называется «Современный кочевник» — Modern Nomad. Записывали мы его в Афинах, в Греции, с блестящими музыкантами.

Он тоже выйдет как запись Tony Karapetyan Trio?

Нет, в данном случае у меня был расширенный состав, хотелось бы, чтобы на обложке были имена всех музыкантов. Тут и замечательный талантливый контрабасист из Греции Петрос Клампанис, и барабанщик, и легендарная личность, участник трио Эсбьерна Свенссона Магнус Эстрем… Тоже целая история, как он согласился, я с ума сошел. У меня было на примете несколько барабанщиков, но о Магнусе я и мечтать не мог. Просто написал наудачу в одной социальной сети. Я писал ему раньше, не ожидая, что он ответит, отправлял ему композицию, наш кавер на творчество трио Эсбьерна Свенссона — From Gagarin’s Point of View. Такая очень песня знаковая. Но он ничего не ответил. Потом было еще что-то, тоже тишина. И в этот раз я просто написал уже без каких-то надежд, а он возьми да ответь. Я его потом спросил, почему он решил ответить именно сейчас. Он сказал: «Не знаю, я всегда хочу ответить, но не всегда получается, потому что гастроли, занят, какие-то занятия. А тут вот совпало как-то». Он посмотрел, послушал, поискал информацию о нас, позвонил Штудницки, кстати. Тот подтвердил: классные ребята, играть можно. Ну и вот. В общем, я провел несколько дней в Афинах в компании таких легендарных людей! До сих пор самому не верится. По формату это будет джазовое трио со струнным квартетом и несколькими гостями. Один, Хайг Яздижан, — это удист-певец из Сирии армянского происхождения, который живет в Греции. И еще грек Томас Мелетеас, он тоже играет на уде.

Что собой представляет альбом музыкально?

Это история современного кочевника: перемещение из страны в страну, из культуры в культуру, калейдоскоп традиций, эпох…

При этом это все равно авторская музыка?

Да, кроме одной композиции, армянской традиционной песни Bingeol. Это единственная композиция, которая не принадлежит мне, все остальные я сочинил в разное время, что-то буквально дописывалось перед записью… Есть, например, композиция, которая называется Bell pepper — «Болгарский перец». Там есть какие-то балканские мотивы, поэтому я назвал ее так, то есть во мне звучит, видимо, нечто цыганское из прошлого, эхом отдается. А есть композиция I’m Coming Home — «Возвращение домой». Это песня о моем первом путешествии в Армению, о том, какие эмоции я пережил, как по-настоящему уютно и по-домашнему себя там почувствовал. Есть композиция Doubt — «Сомнение» — о сложном времени, когда я испытывал сомнения касаемо личной жизни. В общем, это такая прямо история, развивающаяся, наполненная самыми разными эмоциями и впечатлениями.

Фото предоставлены героем интервью

Полностью интервью опубликовано в журнале «Перспектива. Поколение поиска» № 7-8/2024.

Прочитано: 165